Все вокруг ослепли, а Джулианна Мур – зрячая
10 лет назад вышла кинопритча «Слепота» – самый известный фильм по произведению португальского классика Жозе Сарамаго, лауреата Нобелевки-98.
Сначала ослеп один мидл-классовый японец. Затем перестал видеть карманник, вызвавшийся помочь несчастному азиату добраться до дома. Затем – жена ограбленного азиата. Затем – ошарашенный окулист (М. Руффало), прекрасно знающий, что вообще-то так не слепнут – в одночасье, без травм и массово. Однако эпидемия слепоты уже вовсю набирает обороты: слепнут мудрый афроамериканец, мерзкий мексиканец, скромная проститутка… Иммунитет есть только у жены означенного окулиста (Д. Мур) – симулируя заражение, она вместе с мужем попадает в охраняемый изолятор: власти без церемоний принялись заталкивать туда всех ослепших. Пройдут недели, прежде чем жертвы абсурдного заболевания станут свободными, но к тому времени в описываемом мире скорее всего вообще не останется зрячих.
Экая докука – все это христианское кино с его поводырями и проповедями.
Не жаловавший кинематограф писатель Сарамаго в 2008 году резонно доверил права на экранизацию своего интеллектуального бестселлера именно постановщику, владеющему языком, которым бестселлер написан. Непоследний бразильский режиссер Фернанду Мейрелиш, правда, снял «Слепоту» на английском, но автор романа был удовлетворен получившейся в итоге картиной.
К несчастью, фильм «Слепота» слишком уж усердно апеллирует к язвам современного общества, чересчур истово взывает к справедливости; словом, морализирует, морализирует, морализирует… Подобная стратегия комически не соответствует теперешнему времени, нетерпимому к любым догмам, а тем паче – к блаженности и наивности. Впрочем, еще Набоков неустанно указывал на эстетическую несостоятельность всевозможных «романов идей», а произведение Сарамаги, вероятно, именно таким романом и является. Во всяком случае работа Мейрелиша – это однозначный «фильм идей»; он мог бы оказаться и недурным, кабы не был нашпигован стольким количеством моральных максим и нравоучительных банальностей.
Сарамаго наверняка выжал из своей выдумки все, что можно было: конечно, во всем этом на раз узнается старый добрый магический реализм – маркесовской еще закваски; ну да и ладно, бог с ним. А вот Мейрелиш точно заслуживает порицания: ну неужли следовало с такою бережностью переносить из толстенного романа все эти интеллигентские стенания, проповеди?
