Философ Олег Хархордин: Обличать и лицемерить - это по-русски
Молодой питерский ученый и автор вызвавшей споры книги «Обличать и лицемерить: генеалогия российской личности» берется доказать, что у сталинских чисток были не только репрессивные аспекты...
- Значит, Олег Валерьевич, человек человеку все-таки волк?
- Это утверждение материалиста Томаса Гоббса бесчисленное количество раз пытались оспорить поколения философов-идеалистов. Не думаю, что и сегодня с ним многие согласятся.
- Разве не «волчий» вывод напрашивается после прочтения вашей книги?
- Отнюдь. Я писал с верой в человека. Моя книжка про то, как в России становятся личностями.
- Обличая и лицемеря?
- Название, согласен, достаточно пугающее, но обличать ведь можно, не только поливая помоями и пиная ногами. Это древнерусское слово имело и значение «выводить налицо». Иначе говоря, обличать - это и наделять личностью. В общем, процесс более сложный, что я и попробовал доказать, предложив посмотреть в зеркало советской России.
- На зеркало пенять не принято.
- Верно, но к своему отражению быстро привыкаешь и часто не замечаешь очевидного. Скажем, многие считают, будто обличение ушло из нашей жизни вместе с партсобраниями и товарищескими судами, однако ритуал коммунистической чистки жив-здоров, он лишь видоизменился. Вспомните, как мы обычно отмечаем день рождения? Каждый из гостей считает долгом рассказать, кто вы есть на самом деле.
- Нет, все говорят, какой я хороший, хотя могут совсем так и не думать.
- И все равно существует риск, что кто-то из приглашенных переберет, встанет и ляпнет в лицо имениннику что-нибудь типа: «Ты человек неплохой, но...» Поэтому так важна аранжировка празднования дня рождения: кого звать, а кого - нет. Тосты же и подарки создают у человека ощущение его оценки сообществом. Словом, сами того не осознавая, мы перенесли на семейное торжество схему, освоенную в 30-е годы прошлого века на партсобраниях.
- По-вашему, раньше тосты не произносили? В Грузии это вообще вековая традиция.
- Тост тосту рознь. Повторяю, в России он носит, как говорят социологи, латентную, то есть неочевидную функцию оценки личности: не только сказать приятное, а и помочь человеку лучше понять себя. Что касается Грузии, то британские антропологи провели исследование и пришли к выводу, что на Кавказе тосты - способ достижения и сохранения мира. Горячим джигитам пришлось бы сражаться на кинжалах, выясняя отношения, а так они мерялись силами в словесной дуэли и расходились удовлетворенные... Кстати, по всем опросам день рождения идет на втором месте среди любимых народом праздников. Вслед за Новым годом. Видно, каждому из нас по-прежнему крайне важно узнать, как он выглядит в глазах окружающих. Это, к слову, вполне вписывается в православный фон...
- Почему вы упомянули веру?
- Потому что, к примеру, у протестантов иная практика узнавания себя. Возьмем те же дни рождения. В Америке именинник старается забыть о дате или хотя бы сделать вид. Не принято готовиться к этому событию, созывать гостей. Обычно друзья как бы случайно приглашают тебя в ресторан, вы вместе обедаете, каждый платит за съеденное (кроме именинника, которого угощают остальные), после чего все идут по домам. Иногда еще могут посмотреть фильм или поиграть в боулинг. Все, никаких торжественных речей и праздничных обжорств.
Понимаете, есть практики исповедальные, когда человек залезает в душу внутренним взором, пытается что-то там раскопать и рассказать об открытии Богу. А бывают практики покаянные: чтобы узнать, кто ты есть, тебе нужна помощь извне - друзей, родных, людей, которых уважаешь. Сие не означает, будто православие плохо, а протестантизм хорошо. Просто это разные культуры.
- А как же Достоевский, его самокопания и исповеди?
- Не знаю, как отнесутся к моему утверждению литературоведы, но, подозреваю, Достоевский - наш... протестант. Этим, кстати, можно объяснить и невероятную популярность Федора Михайловича на Западе, и определенную его недооценку в СССР. Ведь не случайно «Записки из подполья» читали двенадцатилетние американские школьники, а не советские. Это подтверждает: анализ глубоких внутренних противоречий, то, что вы называете самокопанием, более характерен для протестантов. Но опять же: это не оценка достоинств или недостатков религии, а данность.
Достоевский и Лев Толстой - вот два классика русской психологической прозы. Зато рядом идет целый отряд писателей, более востребованных Советской властью. Тут и Чернышевский, и Добролюбов, все эти новые люди, которые заниматься внутренним поиском то ли не могли, то ли не хотели. Белинский не находил в себе прекрасных порывов, а Чернышевский, как известно из его дневников, вообще считал себя бесчувственным. Он смотрел на красивую женщину и не знал, любит ее или нет, поскольку не мог заглянуть себе в душу. В итоге Чернышевский нашел выход: стал замерять пульс, наблюдая за общепризнанными образцами красоты. По количеству ударов сердца решал, нравится ли ему увиденное... Такие герои очень устраивали вождей Страны Советов на этапе, когда православный крестьянин превращался в пролетария.
- В людях воспитывали иное?
- Дело не в этом. Бердяев писал, что на смену одному типу религиозных верований пришел другой.
По сути, советская цивилизация, отрицая институт церкви, фактически строилась на вере, в которой использовались все механизмы православия, лишь в более радикализированной форме. В этом смысле большевистская революция сродни религиозной реформации на Западе. Мы все наследники тысячелетнего развития православия. Отсюда наш жуткий индивидуализм, хотя в советское время нас и воспитывали в духе коллективизма.
- Неудивительно, что церковь снова в почете.
- Как показывают соцопросы, лишь пять процентов считающих себя верующими ежедневно произносят молитву. Скорее пока это еще не вера, а мода, принятие на словах того, что недавно отвергалось. Конечно, можно перед походом на дело перекреститься и, сдав у дверей церкви наган братану, поставить свечку у иконы, но насколько это отразится на поведении человека в остальном? Любопытно другое: огромное количество людей предпочитают православию, католицизму или исламу так называемую нетрадиционную религиозность. Более половины верят в телепатию и астрологию. Сможет ли классическая церковь противодействовать этим атакам, покажут ближайшие лет двадцать.
- Доживем - увидим. А пока я вот что хочу понять: вы написали книгу о нашей национальной генеалогии. Удалось вам до корней докопаться, выяснить, от кого мы пошли?
- В основе русского характера лежит триада - обличать, увещать и отлучать, которая большевиками инстинктивно подобрана из Нового Завета. В итоге все свелось к классическим вопросам - «Кто виноват?» и «Что делать?». Правда, в 1937 году появилась новая версия: «Что делать с тем, кто виноват?» Ответ знали многие...
- А то, что слова «лик», «личина», «личность», будучи разными по смыслу, являются однокоренными, вас не удивляет? Очень уж по-русски - совмещать несовместимое. По-английски так и не скажешь...
- Вы правы. Как известно, person идет от римского «персона» и греческого «просопон», что означало маску, носимую в театре. В принципе личину тоже можно истолковать как маску. Тут параллель есть. У лика же действительно в английском аналога нет. На основании этих языковых связок Флоренский, кстати, построил собственную триаду смыслов. На сей счет есть целая философская теория. В английском такого никак не сделать, поскольку нет самого предмета изучения, нет подобных связок.
- Говорил же я вам, Олег Валерьевич, особенные мы!
- Вам так хочется подвести меня к этой мысли? Пожалуйста: особенные. Правда, в отношении теории Флоренского все же замечу, что его гипотеза, на мой взгляд, является полностью надуманной. Но это уже тема для отдельного разговора...
Личное дело
Олег Валерьевич Хархордин родился в 1964 году. Выпускник экономического факультета Ленинградского госуниверситета. Учился в аспирантуре Института мировой экономики и международных отношений. В 1996 году окончил аспирантуру Калифорнийского университета в Беркли, получил степень доктора философии. В 1996 - 1999 годах - сотрудник Центра международных исследований Гарвардского университета. В настоящее время - доцент факультета политических наук и социологии Европейского университета в Санкт-Петербурге.
Специалист в области современной западной политической мысли.
