Евтушенко прибрал всю поэзию к рукам
Приезд Евгения Евтушенко в столицу на этот раз был связан с осуществлением уникального проекта: в издательстве "Искусство" подготовлен первый том антологии в с е й (!) русской поэзии "В начале было Слово".
Мы встретились с поэтом перед его отъездом в США, где он занимается преподавательской работой.
- Первый том антологии "В начале было Слово", - сказал Евгений Евтушенко, - открывается строками русского проповедника ХI столетия Илариона - автора "Слова о Законе и Благодати", а заканчивается Пушкиным. Все тома будут до 1000 страниц каждый. Составлением этих томов я занимаюсь уже четыре года плюс всю жизнь. Мы включили в первый том былины, рифмованные пословицы, загадки, потешки, исторические песни, словом, все слои русской безымянной фольклорной поэзии.
- Вы уже говорили о том, что каждому поэту предпослали свой биографический комментарий, написанный в виде маленького стихотворения... Довольно непосильная задача!
- Иногда я уступаю это место другим поэтам, если у них есть об этом авторе антологии стихи гораздо лучше моих. В частности, у меня нет таких хороших стихов о Пушкине, как у Самойлова: "Пестель, поэт и Анна" - это самое сильное, что было написано в нашей поэзии о Пушкине. И я почтительно уступил Давиду Самойлову место. Еще я написал стихи о Баркове, а потом мне напомнили, что о нем есть стихи у Чухонцева. Я посмотрел: очень хорошие стихи! Но меня уговорили поставить все-таки предисловием мои стихи, а "Баркова" Чухонцева поместить в его собственной антологической подборке. Первый том заканчивается Пушкиным. Как его отбирать? Проблем очень много! Как печатать "Евгения Онегина" - не сокращать же?! Что делать с князем Вяземским? Мы ставим с Радзишевским (он редактор издания!) в антологию более сорока стихов Вяземского. Какой умница он был, какой у него блестящий стих! Гоголь, да простит меня этот великий писатель, был несправедлив к Вяземскому, когда считал его не очень поэтичным поэтом. Это - замечательный, недооцененный поэт, которому не повезло сблизиться с Пушкиным. Вяземский умел замечательно полемизировать с Пушкиным, и его статья с критикой пушкинского стихотворения "Клеветникам России" просто дивная!.. Ты понимаешь, Саша, какое огромное количество стихов я должен написать в качестве таких предисловий!
- Представляя поэта, с коим находитесь в оппонирующих отношениях, вы тоже пишете "предисловные стихи"?
- Когда мы войдем в третий том (ХХ-ХХI веков), это правило не будет работать. Не знаю... все идет по закону импровизации... Кое-кого, кто был в "Строфах века", я в трехтомник не включу и, наоборот, буду "разворачивать" некоторых поэтов: в частности, в "Строфах века" я взял у Юрия Левитанского всего одно стихотворение. Это была явная ошибка. В "Строфы века" я не включил Валентина Берестова, а сейчас посмотрел его Полное собрание стихов и увидел, как из его маленьких крохотулечек складывается интересный образ гражданского, непохоже мыслящего поэта. Человек, всегда носивший на лице улыбку, Берестов был в своих дневниковых набросках эпохи жестким и беспощадным к себе и времени. Так что я весь обложен стихами: на столе рядом с Аполлоном Григорьевым у меня лежит сборник "Приют бездомных поэтов" - очень своеобразная антология поэтов Перми.
- Кажется, несколько лет назад именно в Перми одно из ваших выступлений было связано с провалом?
- Как тебе сказать... Года четыре назад в Перми на мой вечер согнали силком 400 ребятишек из местных школ. Это было новое поколение, они никогда не бывали на вечерах поэзии, никогда не видели и не слышали живого поэта. Они сидели нога на ногу, чавкали "чуингам", чтобы выглядеть по-американски, так сказать, крутыми парнями. И я рассказал им о себе - о том, как в свое время, как и они, тоже "фикстулял", то есть изображал, что мне ничего не интересно, мол, я ото всех устал, в общем, строил из себя "образ", скрывая этим собственную неуверенность. Рассказал, как меня исключили из школы за хулиганство и за кражу учебника, который я на самом деле не крал... Думаю, они поняли, что я - один из них.
- Только выросший.
- Да, только выросший! И тут уже я взял их голыми руками. Перед тем как начать читать стихи, я сказал: "Я знаю, что никогда люди не бывают так одиноки, как в подростковом возрасте, и, если хотите знать, я сам себе еще кажусь подростком". Я прочел им самое простое свое стихотворение, очень доходчивое, которое сразу объединяет людей: "Со мною вот что происходит..." Они никогда его не слышали! Для них это стихотворение было открытием. Вот уже после этого они были моими. Кстати, точно такая же ситуация года два назад у меня произошла в Чили: в Сантьяго я выступал на площади, где когда-то пиночетовцы бомбили дворец Ла Монеда и убили президента Альенде. Он был моим другом и очень любил мои стихи. Для меня было огромной честью читать с балкона, с которого президент Альенде произнес свою последнюю речь. На площади было тридцать тысяч молодых людей, и Пиночет еще был жив. Но на этой площади уже стоял памятник Альенде,правда, плохонький (у нас сейчас тоже много плохоньких памятников). На следующий день меня повезли в школу к неисправимым детям - в такую же школу, в какой я учился когда-то в Москве и из которой меня в свое время исключили. Правда, забавно: меня исключили из школы для неисправимых!
- С вами уже тогда не могли справиться...
- Да, даже тогда. И я сказал чилийским детям, что буду читать стихи об очень важном периоде их истории, который они не знают. Стихи я читал по-испански. Прочел сложнейший кусок из поэмы "Голубь в Сантьяго". Они сидели как зачарованные и слушали. Потом я им прочел о Че Геваре. Я сказал им: вот вы все носите майки с Че Геварой, а я разговаривал с ним семь ночей... Детей надо заинтересовать, надо втянуть их в свою историю. Потом я уже читал все, что угодно, включая стихи о любви, и меня не хотели отпускать. Представляете, пять тысяч неисправимых школьников на окраине Чили - почти колония для потенциальных малолетних преступников. На самом деле они были такие застенчивые, конечно же, мечтали о любви и старались выглядеть хуже, чем были на самом деле... В этом - тайна подростков, вот и все. Я знаю эту тайну, потому что в их возрасте сам был таким!
- Интересно, как вы будете отбирать стихи Бродского: ведь у вас с ним были сложные отношения!
- Нас с ним поссорили при его жизни, а сейчас продолжают ссорить и после его смерти. Повторяют его интервью, данное им в припадке какой-то подозрительности. Кстати, за него он сам у меня просил прощения, но это продолжают печатать - не без удовольствия, как мне кажется.
- Вы имеете в виду байку: к больному Бродскому в больницу пришел знакомый: "Иосиф, Евтушенко в Москве выступил против коллективизации!" - "Значит, надо записываться в колхозы!".
- Нет, это всего лишь забавная история. Я имею в виду другие несправедливые вещи, которые он говорил обо мне и за которые затем публично просил прощения. А люди продолжают это перепечатывать... У нас с Бродским были отношения очень сложные. Мы поэты очень разные, но при этом часто читали друг другу только что написанные стихи. Помню слезы на его глазах, когда он услышал совершенно чуждое ему стихотворение "Идут белые снеги, как по нитке скользя..." У него вырвалось: пока будет жить русский язык, будет жить и это стихотворение... У нас с Бродским был такой период "неразговора", совпавший с моей работой над "Строфами века": мы общались через профессора Альберта Тодда. Я не мог выпускать антологию без Бродского и попросил его самого составить подборку. Бродский согласился. Потом, как мне передавали его близкие друзья, даже говорил, что Евтушенко сделал великое дело - такую глыбищу отхватил. Но его подбор меня не устроил. В частности, он ставил гораздо выше свои университетские стихи - довольно умозрительные, классно написанные, но которые не задевают. А я больше ценю в поэзии эмоциональное начало. Я оставил его подборку, присоединив к ней свою.
