После Беслана: общая картина болезни

Прошел 40-дневный траур по погибшим в Беслане. Погибшие похоронены, десятки людей еще остаются в больницах, комиссии ведут расследования. В то же время большинство переживших трагедию людей пытается вернуться к нормальной жизни, но это зачастую не получается: сказываются тяжелые психические травмы. Психолог стал одной из самых востребованных профессий – помощь в Беслане нужна даже тем, кто не был в захваченной школе. Специалист по системной семейной психотерапии Анна Варга недавно вернулась из Беслана и рассказала «Полит.ру» о своих впечатлениях. Беседовала Юлия Фабрицкая.

Анна Яковлевна, вы только что вернулись из Беслана. С какой целью вы туда ездили и какое впечатление произвела на вас поездка?

Я ездила туда как психотерапевт, работала и с детьми, и с их родителями в больнице Беслана.

У всех без вариантов постравматическое стрессовое расстройство психики, вызванное террористическим актом. Главным образом, нарушение сна, кошмары, навязчивые картины, причем это необязательно только у бывших заложников – даже у людей, которые это просто по телевизору смотрели или были рядом со школой. Все население города страдает. Я уже не говорю про страхи и депрессии детей, которые боятся выходить из дома. Вы поймите, люди что видели: искореженные детские тела, трупы, кровь, раны, запах гари – ведь буквально же горели люди – и, главное, все видят страдания, страдания других людей. Страдания же очень заразительны. И все это стоит перед глазами, накатывает, невозможно от этого отвязаться. В бесланской больнице для детей организованы игровые комнаты, где мы за ними наблюдаем. Вот казалось бы: ребенок играет, смеется… и вдруг видно, что пришла к нему эта картинка, и опять он в этом страхе, и опять он в этом горе.

Много говорят о том, что дети панически боятся идти в школу, это действительно так?

Да. Причем даже те дети, которые не были там. У них зачастую те же симптомы, что и пострадавших.

Какой бы вы могли дать совет родителям, если ребенок испытал такую травму?

Первое, что должны делать родители – это позволять ему об этом рассказывать, столько раз, сколько он хочет. Если ребенок готов разговаривать со своей семьей, то семья должна его слушать и слушать, до бесконечности, пока он хочет об этом говорить. При этом родители не должны сами показывать свой страх, ужас и отчаяние. Но в Беслане другая ситуация: там и дети, и родители одинаково затронуты и травмированы. Там другая симптоматика: родители не разговаривают с детьми, потому что боятся показать степень собственного трагизма. Все друг друга оберегают, поэтому стараются не разговаривать, по возможности не затрагивать тему захвата вообще. Они как бы «на цыпочках» пытаются друг с другом общаться, что вообще не способствует улучшению состояния всей семьи. Поэтому там очень нужны психологи, с которыми это можно все делать, которые это будут выслушивать и с этим работать. А с местными психологами там проблема. Среди учебных заведений, которые выпускают подобных специалистов, есть только пединституты, где готовят академических психологов: исследователей и преподавателей. А психологи-практики, готовые учиться и работать с травмами, только вот-вот появляются, как раз на волне Беслана. Сейчас важно подучить и повысить квалификацию у тех специалистов, которые уже имеются, создать там профессиональные объединения. Но насколько это будет вообще реализовано, это большой вопрос.

Наша организация - Общество семейных психотерапевтов - пытается это сделать, но организационно это очень непросто.

А в чем проблема?

Дело в том, что государственно аккредитованный проводник психологической и психиатрической помощи – это институт Сербского, и в эту воронку еще надо вписаться.

А если институт Сербского не поддерживает какие-то профессиональные или организационные усилия, то они совершенно могут быть обречены.

А государственная поддержка такого рода программам оказывается? Субсидии какие-нибудь?

Я не знаю, это нужно у руководства института спрашивать, даются ли им какие-то деньги на развитие программы психологической помощи в Беслане, и как эти деньги расходуются.

А есть ли, наряду со страхом, проявления ненависти или агрессии по отношению в возможным или воображаемым виновникам трагедии?

Агрессия есть, причем всех ко всем. Это закономерная стадия постравматического стрессового расстройства. Конечно, колоссальная агрессия в этом обществе и к тем, и к этим, и к пятым, и к десятым. Мы видим, что, с одной стороны, люди подавлены, с другой – агрессивны. Это и есть общая картина болезни.

Мы собираемся сейчас для местных психологов, учителей разрабатывать обучающие программы, повышать их квалификацию в работе с подобными травмами. Сейчас мы привезли двух человек на наши семинары в Москву и дальше будем пытаться это делать, но это опять же связано с деньгами. А там (в Северной Осетии) денег нет, нищета страшная.

А разве люди не получают компенсаций?

Я этого точно не знаю, потому что провела все время в больнице: практически жила там. Я знаю об этом только по рассказам людей. А люди говорят, что реально получают деньги только по почтовым переводам. Если по почте – то деньги доходят, если каким другим путем, то нет. К тому же получение государственных компенсаций – это очередная травма для родителей и детей. Ведь для этого нужно собрать справки от врачей, а это дикие очереди. Вы представляете, как все эти люди, раненые, обожженные, оглохшие от этих взрывов сидят в очередях часами. Там все это странно организовано. И вот они стоят за этими справками, чтобы им дали компенсацию. Вместо того чтобы хоронить своих близких и как-то приходить в себя, они сидят целыми днями в очередях. Опять же жалуются, что бесконечно допрашивают в прокуратуре: по 6 часов могут допрашивать бывших заложников. Ребенка могут допрашивать по два часа. Так что людям очень тяжело.