За гарью - гарь
Изо дня в день, из года в год Россия уничтожает свои леса.
Чем пахнет лес? Весной – талой водой и распускающимися почками, летом – смолой, осенью – прелой листвой и грибами... И почти всегда – дымом. Сезон пожаров начинается в российских лесах в феврале, когда освобождаются от снега южные склоны гор (особенно на Кавказе), и завершается в конце ноября – декабре, когда снег ложится на горящее Приморье. Но в этой нескончаемой огненной феерии есть свои кульминации. И одна из главных – вторая половина весны. Каждый год сразу после схода снега над Россией взвивается множество дымов, а телекорреспонденты переходят на военную лексику.
ТУЗЕМЦЫ ОГНЕННОЙ ЗЕМЛИ
В отличие от прочих сезонных бедствий эта напасть полностью рукотворная: без участия человека (скажем, от удара молнии) рождается примерно один из тысячи лесных пожаров. Обычные причины – непогашенный костер, брошенный «бычок» или спичка. И чуть ли не в половине случаев – намеренный поджог.
Правда, собственно лес нарочно поджигают редко. (Хотя и такое случается: пожарами и расчисткой гарей очень удобно прикрывать незаконные рубки и уводить от учета заготовленную древесину.) Обычно все начинается с травяного пала где-нибудь неподалеку. Поджигатели, если их удается застать за этим занятием, приводят весьма разнообразные объяснения своим действиям: «чтобы трава лучше росла» (при этом у говорящего может не быть никакой скотины), «чтобы если без меня загорится, к дому не подошло» и т.д.
В Хасанском районе Приморского края (как известно, ежегодно страдающего от лесных пожаров) инспекторы охраны природы с изумлением обнаружили, что в сельских школах детей учат поджигать сухую траву – в целях борьбы с энцефалитными клещами. Впрочем, детей особенно учить не надо – дай только спички да подожди, пока трава просохнет...
Питерский журналист Виктор Терешкин, служивший в 80-е в Ленинградском областном управлении пожарной охраны, рассказывает совсем уж гротескную историю. В управление поступил звонок: сгорела деревня в 48 дворов, спасать уже нечего, надо только оформить факт гибели строений. «Отчего сгорела-то?» – «Траву жгли...» – «А как называется?» – «Новые Погорельцы». Пожарные переглянулись. «Откуда такое название?» – «Ну, это когда она лет 15 назад отстроилась после пожара». – «А тогда отчего сгорела?» – «Траву жгли...» – «А как до того называлась?» – «Просто Погорельцы». – «Почему?» – «А она еще раньше, вскоре после войны, сгорела. Тоже, наверное, траву жгли...» То есть за какие-нибудь три-четыре десятилетия жители злополучной деревни трижды лишались крова и имущества, рисковали жизнями, но не сочли это достаточным основанием для отказа от опасного развлечения.
Видимо, это безрассудное поведение (отнюдь не являющееся национальной особенностью русского человека – вспомните страшные лесные пожары в Индонезии, два «черных Рождества» подряд в просвещенной Австралии и т.д.) имеет глубокие культурные корни. Массовая пиромания – наследие древнего земледельца, вынужденного все время оборонять с трудом освоенные пятачки пространства от постоянно норовящего поглотить их лесного океана. Беда только в том, что за последние лет сто ситуация радикально изменилась: сегодня уже лес в мало-мальски обжитых краях существует в виде изолированных островов и островков, окруженных антропогенным ландшафтом. У такого леса и его обитателей нет никаких шансов на спасение. В конце апреля в Амурской области выгорела практически вся территория Муравьевского парка устойчивого природопользования – единственного в России негосударственного резервата, своего рода полигона для неразрушающих технологий лесного и сельского хозяйства. Выгорела вместе с гнездами особо охраняемого даурского журавля. Причина стандартная: травяные палы, пришедшие с территории соседних хозяйств. С ними парку приходилось бороться ежегодно, но в этом году силы оказались слишком неравны: ясная, сухая погода с сильными ветрами, установившаяся по всему югу Восточной Сибири, сделала огонь неудержимым. Как изящно выражаются аналитики Министерства по чрезвычайным ситуациям, имеющиеся данные «позволяют прогнозировать в 2003 г. основные параметры пожарной опасности выше среднемноголетних значений». О том, что это за «среднемноголетние значения», можно судить хотя бы по прошлому году, за который в России 43,4 тыс. пожаров выжгли более 2 млн гектаров, две трети из которых составляли леса. Между тем прошлый год был довольно заурядным по числу и размаху лесных пожаров. Необычно сильными они были только в Центральном регионе, но его вклад в этот праздник огня составляет считаные проценты.
ПОЖАРНЫЙ БЕСПОРЯДОК
«Поймите, – втолковывал мне сотрудник пресс-службы МЧС, – мы вступаем в дело, когда огонь или уже к поселкам подходит, или горит огромная площадь и дым застилает города. Мы не можем заниматься каждым огоньком».
С одной стороны, мой собеседник был совершенно прав. Авиация МЧС – это ударная мобильная сила. Водосливное устройство (ВСУ), подвешиваемое к вертолету Ми-8, вмещает пять тонн воды, к Ми-26 – 15. К тому же вертолет может наполнить его в ближайшем крупном водоеме, не возвращаясь на базу и даже не садясь на землю. По словам экипажа Ми-8, работавшего в паре с погибшим Ми-26, тот успел за полтора часа своего последнего полета пять или шесть раз зачерпнуть воды в близлежащей реке Ингоде. Вертолетов обоих типов у МЧС около 50. Есть еще самолеты Ил-76, берущие на борт до 42 тонн воды (сейчас, когда Сергей Шойгу запретил до окончательного выяснения причин трагедии использовать вертолетные ВСУ, «Илы» остались единственным средством тушения с воздуха). Однако самолет может заправляться водой только на аэродроме, да и точность сбрасывания у него гораздо ниже.
Но в России сейчас действует 560 очага лесных пожаров. Ясно, что авиатехника может применяться только для решения масштабных задач – сбить верховой пожар, отстоять поселок и т.д.
Однако МЧС – это не только авиация. С недавних пор в его состав входит и обычная служба пожарной охраны. Где гордая позиция министерства воплотилась в указания, вроде данного на днях пожарным частям Московского областного управления: «По траве (т.е. травяным палам. – «Журнал».) не выезжать!» Раз, мол, мы «по чрезвычайным ситуациям», то и подождем, пока ситуация станет чрезвычайной...
Это не нежелание работать. Ресурсы пожарных – люди, машины, горючее и т.д. – ограниченны. Их можно увеличить, но на это нужны деньги. Они, конечно, найдутся, но не раньше, чем огонь подступит к поселкам и областные центры затянутся дымом, как это было в прошлом году с Москвой и как это уже случилось в этом году с Иркутском. Обнаружить и погасить очаги, пока они еще не разрослись, было бы и дешевле, и вернее – но на это почему-то денег обычно нет. Считается, что на этой стадии профилактикой пожаров и ликвидацией первичных очагов возгорания должна заниматься Лесная служба, входящая в состав Министерства природных ресурсов. И если где-нибудь в Средней Сибири, где «обходы» (индивидуальные участки лесников) огромны, это практически невозможно, то в центральной России – вполне реально. Однако нынешняя система организации и финансирования Лесной службы не оставляет лесникам времени и сил на выполнение их прямых обязанностей. При зарплате в несколько сот рублей они могут жить только за счет коммерческих лесозаготовок, лукаво именуемых «рубками ухода». А выявление и ликвидация очагов – не та задача, которую можно решать в свободное от основной работы время.
Крайним в этих коллизиях остается лес. И те люди, которые в силу обстоятельств или профессионального долга оказываются на пути огня.
