"Пробуждение и возмужание"
Год назад от нас ушел Виктор Астафьев.
В пятницу исполнился год со дня смерти Виктора Петровича Астафьева. В этот день в поселке Овсянка вблизи Красноярска, где Астафьев родился и был похоронен, открылся музей "Усадьба писателя Виктора Петровича Астафьева". А в Иркутске, в издательстве Сапронова, к печальной годовщине небольшим тиражом вышла книга переписки Виктора Астафьева и его друга, писателя и критика Валентина Курбатова. Война прошла через всю жизнь и все творчество Астафьева - и даже в личной переписке его не оставляли мысли о человеке на войне, о том страшном, что вместе с ней приходит в его жизнь, чтобы превратиться в смерть, а если не в смерть, то в чудовищное опустошение. Мы предлагаем вашему вниманию фрагменты нескольких писем Виктора Астафьева.
Вологда, 13 ноября 1975 года.
...Война - понятно; победили - ясно; хорошие и плохие люди были - определенно; хороших больше чем плохих - неоспоримо; но вот наступила пора, и она не могла не наступить - как победили? Чего стоила нам эта победа? Что сделала она с людьми? Что, наконец, такое война, да еще современная? И самое главное, что такое хороший и плохой человек? Немец, убивающий русского, - плохой, русский, убивающий немца, - хороший. Это в какой-то момент помогало духовному нашему возвышению, поднимало над смертью и нуждой, но и приучало к упрощенному восприятию действительности, создавало удобную схему, по которой надо и можно любить себя, уважать, хвалить, и отучивало думать настолько, что на схемы и еще на кого-то и чего-то мы начали вообще перекладывать функции думания и, что самое удручающее, если не ужасное, во многом преуспели.
Жить не думая, жить свободно от снедающих дум о себе и о будущем (а мысль всегда была двигательной энергией в движении человечества), веря или уверяя себя, заставляя поверить, что будущее и без твоего ума обойдется, тебе только и надо, что работать, не покладая рук, оказалось очень удобно, но это развратило наши умы: лень ума, и без того нам присущая, убаюкала нас, понесло, понесло к сытости, самодовольству, утешению и равнодушию. Но мысль неостановима: криво ли, спиралью ли, заячьими ли скидками она идет, движется, и, если закостенела, - пробуждение ее болезненно, ужасно. Пролежавший в гипсовой форме человек с больным позвоночником, вставая на ноги, нуждается в опоре, всякое движение в нем вызывает страх упасть, кости его берцовые упирают больно в таз, таз в свою очередь давит на ребра, ребра на грудную клетку, а та - на шейные позвонки - через великие муки и мужество должен пройти человек, чтобы вновь получить возможность двигаться, жить нормальной жизнью...
Сможем ли мы? Как далеко зашла наша болезнь неподвижности? Способны ли мы уже на те муки самопожертвования, отказа от себя и своих материальных благ? Вот вопросы, на которые, хочешь не хочешь, уже надо давать ответы. Иначе гибель всем. "Хорошие - плохие" люди в военной форме уже свое отжили. Они существуют только благодаря законсервированности и косности человеческой мысли. Прогресс, а он в основном служит так называемым целям обороны, уже пошел в наступление, и когда-то казавшиеся смешными слова о том, что "войны не будет, но будет такая война за мир, что камня на камне не останется", уже не кажутся смешными. Только разум, только пробуждение и возмужание человеческой мысли могут остановить все это. И опять мучение, и опять боль - а у нас-то как? Худо, убого, мордовороты в науке и в литературе, да и во всей культуре были и есть сильнее мыслителей и их больше, но они страшны стали тем, что надели на себя те же заграничные модные тряпки, парики, золотые часы и сменили облик на этакого ласкового, добренького интеллектуала, который готов с тебя "пылинки снимать", чтобы ты только не ерепенился, был "как все"...
1976
...Горькое твое письмо долго лежало перед моими глазами (у В.К. погиб брат. - Ред.), не раз я его перечитал - понимаю и вижу за этими строками много. Теперь тебе понятней станет то, что пережил наш брат на войне, - к смерти привыкнуть нельзя нигде, и на войне тоже, но притерпеться, отупеть возможно - я после войны лет пять или семь не реагировал на смерть, закапывал людей, как поленья, лишь смерть махонькой дочери (непривычно! не хоронил детей) сшибла меня с ног (в прямом смысле: я даже нюхал нашатырный спирт), а остальное "не брало". Году в 53-м или 54-м шел я на рыбалку за Вильвенский мост по известной тебе дороге и неподалеку от не менее тебе известной 9-й школы (шел рано утром) увидел как-то жалко и отстраненно плачущую женщину, до которой еще полностью не дошло горе или, наоборот, уже "перешло" ее всю так, что она была как бы вне себя (в прострации, как ныне говорится) и держалась горько и как-то вяло спокойно. Ее о чем-то спрашивал милиционер и записывал чего-то в блокнот. Чуть отчужденно стоял в стороне и хмурился пожилой путеобходчик. Я приблизился и увидел накрытую женским полушалком девочку, волосики которой белели недвижно и обвисло, личико, чуть выставленное из-под полушалка, было испачкано сажей и мазутом, судя по личику, девочке было лет восемь-девять. И так ее изрезало, что она вся уместилась под полушалком... Я молча ушел, и в душе моей появилась жалость, и долго еще, да и сейчас я помню явственно белые волосики, жидкие, реденькие, виднеющиеся из-под старого темного полушалка. Жизнь дала мне много "смертного материала" начиная от детского потрясения - смерти матери. Нашли ее на девятый день страшную, измытую водой, измятую бревнами и камнями; вытаскивал людей из петель; видел на Житомирском шоссе наших солдат, разъезженных в жидкой грязи до того, что они были не толще фанеры, а головы так расплющены, что величиной с банный таз сделались, - большего надругательства человека над человеком мне видеть не доводилось. Отступали из Житомира, проехались по людям наши машины и танки, затем наступающая немецкая техника; наступая в январе, мы еще раз проехались машинами и танками по этим густо насоренным трупам. А что стоит посещение морга, где лежал задушенный руками женщины (!) поэт Рубцов (я был в морге первым, ребята, естественно, побаивались, а мне уж, как фронтовику, вроде и все равно...) Привычен! Какая проклятая сила, чья страшная воля прививает человеку такие вот "привычки"?! Так вот мой Борис Костяев не влез в эту привычку, не вынес страсти этакой, а критики всЈ долдонят и долдонят: "Умер от любви!". Простое, общедоступное, удобное, а главное - "безвредное" объяснение, за него "ничего не будет"! Какой примитивизм!
1993
Всю-то зиму-зимскую я проработал, оттого и не писал тебе. Делал черновик второй очень трудной книги, более объемистой и страшной по сравнению с первой. Хотел избежать лишних смертей и крови, но от памяти и правды не уйдешь - сплошная кровь, сплошные смерти и отчаянье аж захлестывают бумагу и переливаются за край ее. Когда-то красавец Симонов, умевший угождать советскому читателю, устами своих героев сказал - немец: "Мы все-таки научили вас воевать", а русский: "А мы вас отучим!" Так вот моя доля - отучивать не немцев, а наших соотечественников от этой страшной привычки по любому поводу проливать кровь, желать отомстить, лезть со своим уставом на Кавказ, ходить в освободительные походы.
Литература про "голубых лейтенантов" и не менее голубеньких солдат, романтизировавшая войну, была безнравственна, если не сказать круче. Надо и от ее пагубных последствий отучивать русских людей, прежде всего этих восторженных учителок наших, плебейскую полуинтеллигенцию, размазывающую розовые слезы и сладкие сопли по щекам от умиления, так бы вот и ринулись она или он в тот блиндажик, где такая преданность, такая самоотверженная любовь и дружба царят...
Носом, как котят слепых, надо тыкать в нагаженное место, в кровь, в гной, в слезы - иначе ничего от нашего брата не добьешься. Память у россиян так коротка, сознание так куце, что они снова готовы бороться с врагами, прежде всего унутренними.
1998
Надорвали меня последние труды - эта повесть ("Веселый солдат") и работа над собранием сочинений. Болел лето, перемогался осенью и зимой, которая сразу у нас круто взялась за свои дела, успел похлюпать. Пересилившись, начал копаться в бумажках, нашел наброски "Затесей", где лишь одно название, и царапаю потихоньку бумагу. Жалко затихающего и затухающего в душе и памяти материала. Знаю, что он "мой" и никто его не увидит, не повторит и "не отразит", но в вольную, опустевшую башку, наряду с другими "крамольными" мыслями, влезла и та, что дело наше не только бесполезное, а и греховное. Обман с помощью слова. Как в церкви, превратив ее в театр, блудными словами сотни лет обманывают - это называется "утешают" мирян, так и мы на бумаге творим грех, изображая и навязывая людям свое представление, в большинстве своем убогое, о таких сложных материях, как жизнь, душа, мир, Бог, бесконечность, смерть, любовь, бессмертие. Но люди читают и верят лукавому слову.
2001
...И я поздравляю тебя с Пасхой, с этим так и оставшимся с детства в памяти таинственно-торжественным праздником. И хотя еще затемно при наступлении иль накануне Пасхи стреляли у нас по всем улицам и переулкам, это не пугало, а заставляло замирать сердце от чего-то непонятного и тайного, чего боишься и ждешь. Как сон, как что-то загадочное, в тень прошлого откатило все это, жизнь сделалась обнаженной и утратила все и всякие таинства.
