Геннадий Шапошников: культура делает человека, а человек экономику

Первым спектаклем который Геннадий Шапошников, художественный руководитель Иркутского академического драматического театра им. Н.П. Охлопкова, поставил в столице Восточной Сибири, была пьеса Александра Вампилова «Прошлым летом в Чулимске».

В августе вся страна отметила 70-летие со дня рождения иркутского драматурга. А в нынешнем сезоне иркутяне увидели в постановке Шапошникова премьеры спектаклей «Старший сын» и «Сны Ермолая Лопахина» по пьесе Антона Павловича Чехова «Вишнёвый сад». Кстати, Вампилова называют сибирским Чеховым.

Эпоха временщиков

— «Вишнёвый сад» драмтеатр планировал ставить лишь в 2009 году. Почему так резко изменились планы?

— Ко мне пришли представители одного известного банка и предложили финансировать спектакли по русской классике. Отсюда возник проект с одноимённым названием. В его рамках планируем показать «Живой труп», «Пиковую даму» и другие классические произведения. Я счастлив, что есть люди, которые понимают: культура делает человека, а человек экономику.

— Чехов жаловался, что Станиславский превращает своих из героев в «плакс». Вам удалось этого избежать?

— Думаю, удалось. До постановки спектакля я внимательно изучал чеховские письма. Как драматург уговаривал Станиславского сыграть Лопахина! Но тот отказался. Он не мог себе позволить играть «мужика, пишущего, как свинья». Для Чехова же Лопахин был ключевой фигурой. В пьесе ставятся вопросы не просто о том, что деньги есть, а счастья нет. Здесь речь идёт о свободе и рабстве. Когда Антон Павлович говорил «надо по капле выдавливать из себя раба», то имел в виду конкретные вещи. Его дед и отец были крепостными. Чехов тоже чувствовал в себе раба, например, когда просил гонорары. — Лопахинский топор сильнее любви? «Вишнёвый сад» был написан больше ста лет назад. С того времени ничего не изменилось. Ради научного прогресса всё также рубят сады, пусть и не вишнёвые. — Вырубание невишнёвых садов — это следствие эпохи временщиков: это не мой город, не моя история, не мой дом. Половина народа в Иркутске мечтает сбежать в Москву, в Санкт-Петербург или за границу. «Эпоха временщиков» повсюду. Человек садится в кресло управленца и знает, что он на этом месте временно. Он стремится либо побольше хапнуть, либо сделать так, чтобы его продвинули выше по карьерной лестнице. Во времена Людовика XIV жили по принципу: будем жить так, чтобы после нас никому ничего не досталось. К сожалению, жизнь человека отведена на то, чтобы сеять. А хочется ещё пожать и съесть.

Зачем артистам тендер?

— У нас не только сады вырубают, но и театры губят. Со следующего года вступает в силу закон об автономных учреждениях, по которому «храм Мельпомены» должен уйти в самостоятельное плавание.

— Ни для кого не секрет, что на постановку одного спектакля уходят немалые деньги, но он даёт и немалый зрительский эффект — только этим можно измерять искусство, а не рублём и не долларом. Театр оказывает услуги, но их нельзя сравнивать с теми, которые оказывают химчистка, автозаправочная станция и т.д. Культура не должна зависеть от тех, кто находится у власти. И сокращение финансирования театров — это национальная катастрофа. Ведь уровень театра определяет уровень самосознания нации. Так было во все века. Во времена Чехова было экономически выгодно вкладывать в культуру. Когда знаменитый купец Морозов строил детские сады, театры, он это делал на благо своих работников. Люди никуда не уезжали, наоборот, трудились в поте лице. Появлялись целые династии. К счастью, и в наше время есть такие купцы Морозовы.

Насколько мне известно, из необходимого количества подзаконных актов вышло всего треть. Остальное, как это у нас всегда бывает: по дороге разберёмся. Как это нам аукнется, не знаю. Хотя, с другой стороны, возможно, эта реформа подвигнет нас на создание чего-то интересного. И мы будем жить, а не выживать.

— Чтобы сыграть роль Колчака в постановке драмтеатра, Георгий Тараторкин должен был выиграть тендер. Зачем народного артиста подвергать таким испытаниям?

— Увы, бюджетные организации сегодня задушены тендерами. Так Георгий Тараторкин должен выйти на конкурс, чтобы играть в Иркутске роль Колчака, потому что мы не имеем права платить ему выше определённой суммы, заложенной в бюджете. Со стороны это смотрится дико. Но такие у нас законы. Приведу другой пример. Чтобы мне поехать и поставить спектакль в другом городе, я должен быть зарегистрирован как частный предприниматель. То есть я должен сам ходить в налоговую, делать отчёты. Или поручить это бухгалтеру.

— Будете ли вы ещё приглашать актёров со стороны?

— Буду, если для постановки спектакля мне нужна будет «инородная кровь». Когда мы показывали «Колчака» в Москве или Чебоксарах, это выглядело не как «Тараторкин + Иркутск», а как команда. Этим этот спектакль и ценен.

«На репетицию смотрю чужими глазами»

— На прошедшем в сентябре фестивале Вампилова неоднократно было сказано о том, что современная драматургия скудна. Неужели нет талантливых драматургов, пусть не в России, но за рубежом?

— Пьес, достойных внимания, сегодня мало. Чтение становится всё короче и короче, уже просто листаешь журнал или книгу. Профессиональный режиссёр может из самой убогой пьесы сделать нечто. Но нужен материал, прежде всего поднимающий человеческие вопросы.

У меня есть четыре пьесы сербской журналистки Биляны Срблянович. Только я не знаю, как их ставить. Делать из её пьес цирк, как это получилось в театре «Современник» в спектакле «Мама-папа-сын-собака», не хочу. Автор достоин большего. Если ставить её пьесы с такой искренней откровенностью, как она пишет, то это будет жестокий спектакль. Публика постановку примет. Но есть круг людей в городе с «высокими» нравственными устоями, которые погубят спектакль. Возможно, удастся что-то поставить на камерной сцене. Кстати, также с настороженностью относились и к пьесам Вампилова. Говорили: это чернуха. Шопенгауэр по этому поводу сказал: «Гений попадает в цель, которую никто не видит!». Возможно, современных драматургов поймут и оценят лет через 20–30. Пьесу, даже с ненормативной лексикой, можно ставить, если в ней есть попытки выразить боль человеческую, а не просто эпатаж.

— Возможно, на отсутствие современных драматургов повлияло отсутствие критиков, которые бы давали почву для размышлений. Или критики только губят талант?

— Вредить или помогать критики не могут. Зритель, когда покупает билет на спектакль, не руководствуется чьими-то статьями. Сегодня приостановлено развитие института критики. В наше время больше востребован жанр новости, когда просто говорят о факте премьеры. Анализом увиденного никто профессионально не занимается. Москвичи же приезжают поучать. В таких случаях мне вспоминается легенда о скульпторе, слепившем двух Венер. Одну — по совету друзей-критиков, другую — сам. Как вы думаете, где получилась уродина? Я долго себя учил смотреть свою новую репетицию чужими глазами: своё-то всегда нравится.

А вообще, нет монополий на истины, есть монополии на вопросы. Театр — это способ познания мира. На репетициях мы формулируем вопросы к зрителю. Кого-то они не заденут, кто-то, наоборот, поймёт, что он не одинок в размышлениях, и спектакль даст ему толчок для постижения новых истин.