Желание известняка

Финалист Национальной литературной премии "Большая книга" первого и второго сезонов, лауреат "Русского Букера" 2007 года Александр Иличевский широкому читателю известен не слишком. Узкому - известен поболе, хотя бы по той причине, что с текстами его знакомились, когда выдвигали на столь значимые конкурсы.

И знакомились, надо отметить, не без удовольствия. У Иличевского нельзя не обнаружить удовольствие от владения русским языком как инструментом, когда слова нанизываются в единственно верном гармоничном порядке, отчего возникает ощущение взгляда на нестареющую классику. Единственно верный порядок Иличевский определяет самостоятельно, ориентируясь, как по звездам, по наиболее крупным именам отечественных мастеров слова. По этому поводу сам он пишет так: "Писать я начал исподволь, сам не заметил как. Началось все с Бродского, каждое его новое стихотворение, каждое новое эссе становилось событием жизни, и только сейчас я начинаю понимать, насколько нашему поколению повезло, что был над нами в зените этот великий поэт. Затем взор научился перемещаться по небосводу, и обнаружились иные светила: я из последних пятнадцати лет не помню почти ничего, кроме литературы. Я писал долго стихи - и писал до тех пор, пока они не стали отчетливой метафорой прозы... В то же время мне очевидно что стихи для меня не закончатся никогда. Так или иначе, на больших периодах я все время стараюсь до них докоснуться - и они мне в романах необходимы как толчок ноги астронавту, полулетящему скачками над лунной поверхностью".

Как говорится, ни убавить, ни прибавить. Написано неплохо, и даже вполне себе хорошо. И вот эти приятные для грамотного уха слова "исподволь", "докоснуться", и не менее приятные образы "поэт в зените", "полулетящий астронавт" - дают Иличевскому полное право прописаться на полке грамотной качественной прозы.

Один нюанс: по ощущениям от прочтения книги "Пение известняка" для Иличевского прописка - главная. Ну, есть ведь такие люди, которым надо придерживаться формальностей, чтобы чувствовать себя увереннее.

Про Иличевского сложно сказать: на самом деле ему это надо, или же здесь всего-навсего внутренний диссонанс отдельно взятого читателя (в данном случае меня). А раз сложно сказать - то нечего и говорить. Разве что в качестве примера, вот такую историю из личной жизни.

Довелось мне как-то побывать на собрании молодых иркутских писателей. Доподлинно мне неизвестно, были они членами союза или всего лишь готовились вступить в оный, но рукописи имели пухленькие, с излохмаченными краями - как и положено "настоящим писателям".

И вот сижу я в уголку, слушаю умные разговоры. Далее - конспективно:

" - Старик! У тебя в последнем такая рифма - ну я просто позавидовал!

- Нет, ну а у тебя самого-то помнишь вот здесь... (далее пространное цитирование)"

" - Понимаешь, в чем тут штука: это написано так по-женски. Очень мастерски, но по-женски.

- Причем тут это? Либо мастерски, либо по-женски.

- То есть ты не допускаешь существования именно женской прозы?

- Ну почему же? Вот, например, (далее ряд имен, среди которых в том числе местные авторши, включая собеседницу)"

" - Литература переживает упадок.

- Да, но мне кажется, все-таки есть те, кто может сказать свое Слово!

- Есть. И у нас, в провинции, их больше. В конце концов, не за этим ли мы собираемся?!.."

Ну, и так далее.

Ничего страшного-странного в таких диалогах нет. Как говорится, каждый сходит с ума по-своему. Но одно дело, когда так рассуждают шестнадцатилетние прыщавые юнцы, которым собственная рифма "вечность-бесконечность" видится верхом гениальности, отчего они тут же спешат взахлеб поделиться радостью обретения. И совсем иное, когда зрелый тридцатилетний мужик, глубокомысленно почесывая изящную испаньолку (мужик - испаньолку! как вариант: мужчина - козлиную), вещает то же самое. Оно понятно, что вопрос зрелости не всегда зависит от половой зрелости, но как-то подобные рассуждения смахивают на такую мышиную возню. Когда собственная гениальность ОЩУЩАЕТСЯ сами собой.

Как это у Довлатова: "Товарищи! Раньше в нашей яснополянской писательской организации был всего один писатель - Толстой, а теперь - целых сорок!"

С трудом представляю Бродского участником подобного диалога. Он со своей поразительной высокомерностью просто не опустился бы до. А вот Иличевского - отчего-то вполне.

"Одиночество затягивало как смерть. Предавшись ему, он наслаждался новой жизнью. Прошлое теперь представлялось, как представляется ребенку время, когда его еще не было на свете... Там из чаши забвения он пил настоящее подлинное время..."

Может, у него стихи все-таки лучше?

(Рецензия публикуется в рамках Всероссийской акции "Читают все").

Иличевский А. Пение известняка. - М.: Время, 2008. - 432 с.